2. дела семейные

2. Дела семейные

Свадебные обряды. – Браки закон. – Деторождение и бесплодие. – Народные приметы. – Роды и гигиена. – Детская смертность. – Крестины. – Кормилицы. – От младенца к ребенку

Зимние месяцы перед началом Великого поста (январь-февраль) были временем свадеб – люди веселились, чтобы забыть о голоде и холоде. Согласно народным поверьям, праздновать свадьбу в мае не к добру («В мае жениться – век маяться»), не подходили для этой цели также июль, сентябрь и ноябрь – время сенокоса, сбора урожая и винограда. Само собой, в Рождественский и Великий посты свадеб не играли. Хорошими днями для вступления в брак были вторник, четверг и суббота, а вот в понедельник и пятницу от этого было лучше воздержаться. Два брата или две сестры предпочитали не идти под венец в один день: это предвещало несчастье. Число «9» считалось несчастливым, поэтому на 9-е, 19-е и 29-е свадьбу не назначали.

Невесты тогда еще не носили белых платьев, а облачались в праздничный национальный костюм. Фаты тоже не было. Цвет подвенечного платья мог быть каким угодно: от синего и коричневого до черного, как у уроженок Арля или Эльзаса, зато его украшали вышивкой, лентами и т. д. Хотя, как правило, девушка должна была сама приготовить себе приданое, сшить своими руками подвенечное платье было нельзя, иначе быть беде. Лучше всего, если платье, изготовленное на заказ, принесут в дом невесты в самое утро свадьбы.

Даже если церковь находилась в нескольких километрах от дома, туда полагалось отправляться пешком или в повозках со скамьями по бокам. Впереди шли деревенские музыканты; скрипки увивали лентами.

Венчание всегда происходило до полудня. Когда новобрачные опускались на колени перед священником, все примечали: если жених наступит коленом на платье невесты, то хозяином в доме будет он. Но на этот случай у девушек была своя хитрость: если невеста не собиралась оставаться на вторых ролях, то должна была согнуть палец, когда жених станет надевать на него кольцо.

Выход из церкви сопровождался разными ритуалами: молодожены должны были пройти под руку под аркой из цветов или перешагнуть через ленту, что символизировало их вступление в новую жизнь; новобрачной вручали сноп колосьев, которыми она должна была осыпать родственников своего супруга, дав тем самым понять, что собирается принести процветание в свою новую семью; в городах муж вручал жене ключ от их дома (если у них был свой дом), и она прицепляла ключ к своему поясу, и т. д.

В Бретани на свадьбу старались пригласить как можно больше народа: точно так же, как сельские работы выполняли сообща, обращаясь за помощью к соседям, на свадьбу собирались всей деревней. Праздник длился несколько дней, начинаясь в родной деревне невесты, куда гости отправлялись торжественным шествием под звуки волынок и взрывы петард. У входа в деревню через дорогу натягивали веревку, и за право прохода следовало уплатить несколько су.

За пиршественным столом мужчины сидели отдельно от женщин и детей. Хозяйки трудились у плиты несколько дней, чтобы наготовить на всю эту ораву. Каждый приходил со своим ножом, а иногда и со своим стаканчиком. Хлеб был всему голова, а в конце пира подавали бретонский десерт – крем-брюле. Нищих за стол не пускали, но выносили им угощение. До поздней ночи гости отплясывали во дворе, а на следующий день возвращались, чтобы продолжить пир.

В центральных провинциях во время свадебного пира молодожены должны были есть суп из одной миски. Затем новобрачной вручали три хлебца; два она отдавала своим родным, а третий – друзьям, что означало, что она будет в первую очередь кормить свою семью, но и друзей тоже не забудет.

Если жених был старшим сыном в семье, устраивали особую игру: высоко подвешивали горшок, в котором были засахаренные фрукты, а может быть, мука или вода, а то и живой котенок или цыпленок, и жених, вооружившись шестом, разбивал его над головой у гостей.

В первую брачную ночь и жених, и невеста облачались в длинные ночные сорочки с прорезями на причинных местах – последняя дань целомудрию, хотя стыдливостью в те времена не отличался ни простой люд, ни аристократия.

Каноническое право определяло брачный возраст двенадцатью годами, однако далеко не все французы шли к алтарю сразу по его достижении. Людовику XIII и Анне Австрийской не было и пятнадцати лет, когда их назвали мужем и женой, но по-настоящему они стали супругами лишь через четыре года. Переселенцы в Новую Францию женились рано, в их семьях рождалось и по двенадцать, и по тринадцать детей, что способствовало заселению колоний. Крестьяне вступали в брак довольно поздно: невестам было по 23—25 лет, женихам – по 27—30.

Незамужние девушки во время церковных праздников наряжали статую святой Екатерины, в частности, надевая на нее головной убор. В Париже они торжественно шли по улице к статуе, находившейся на одном из домов, после чего одна из девушек поднималась по приставной лестнице, которую они приносили с собой, и водружала на голову Екатерине венок. Выражение «покрывать голову святой Екатерине» получило смысл «засидеться в девках», получив уточнение: «первую шпильку в шляпку» вставляли в 25 лет, вторую – в 30, а в 35 убор был завершен.

Гражданские и церковные законы – дело одно, а в крестьянской среде были свои представления о нравственности. Так, если вдова или вдовец вступали в брак с особой моложе себя, если невеста была беременна или не блюла себя до свадьбы, если у жениха имелся ребенок на стороне, наконец, если брак был неравным по возрасту или по материальному положению новобрачных, деревенские весельчаки целый месяц по вечерам устраивали тарарам вблизи их дома; порой этот дикий шум и грохот было слышно за несколько километров.

Жених и невеста должны были вступать в брак по добровольному согласию, но обязательно в присутствии священника и с занесением соответствующей записи в приходскую книгу. (Одной из причин, по которой Генрих IV смог добиться расторжения брака со своей первой женой Маргаритой Валуа, стал тот факт, что Маргариту выдали за него по принуждению.) Кроме того, если им еще не исполнилось тридцати лет, они должны были обязательно получить родительское согласие, без которого брак превращался в похищение, а за это преступление полагалась смертная казнь.

В этом плане все любовные увлечения брата короля Гастона Орлеанского – «с серьезными намерениями» – оборачивались авантюрными романами. В 1626 году принца женили на Марии де Бурбон, герцогине де Монпансье, которая родила ему дочь и скончалась родами. Затем Гастон влюбился в Марию де Гонзаг, дочь герцога Карла де Невера. Людовик XIII ничего не имел против их брака, но вот королева-мать не могла простить Карлу де Неверу что он принял сторону мятежных вельмож во время ее регентства. Гастон уже хотел похитить Марию и бежать с ней, но Мария Медичи его упредила и упрятала девушку вместе с ее теткой герцогиней де Лонгвиль в Венсенский замок. Оттуда их вскоре выпустили, но влюбленным пришлось проститься. (Впоследствии Мария де Гонзаг вышла замуж за польского короля.) Прошло еще немного времени, и Гастон бежал из Франции в Лотарингию, где влюбился в пятнадцатилетнюю Маргариту, сестру герцога Карла Лотарингского. В начале января 1632 года они сочетались тайным браком, причем Карл скрыл этот факт от Людовика (по закону, король был своему брату вместо отца, и без его согласия брак заключать было нельзя). К тому времени Мария Медичи уже находилась в изгнании в Испанских Нидерландах; Гастон приехал к ней в Брюссель, а в августе 1633 года Людовик выступил в военный поход на Лотарингию и осадил Нанси. Карл Лотарингский капитулировал, а его сестра Маргарита, переодевшись в мужское платье, бежала к любимому в Нидерланды, где они подтвердили свой брак. Людовик его так и не признал, и когда Гастон, испросив себе прощение, вернулся во Францию, Маргарита осталась в Брюсселе дожидаться решения своей судьбы. (Ее супруг спокойно жил себе в Блуа с любовницей из мещанок, Луизон Роже.) Только на смертном одре Людовик, чтобы покончить со всеми нерешенными делами, велел Гастону вызвать «мадам» в Париж, чтобы «освятить их брак по христианскому обряду» – уже в третий раз.

В юридическом плане жена находилась в полной зависимости от мужа, так что для нее брак превращался в рабство. В аристократической семье женщины были менее зависимы, поскольку могли повлиять на супруга с помощью своих знатных родственников. Брак редко свершался по любви; основным понятием был долг. Чаще всего это была сделка, способ поправить свое материальное положение или приобрести нужные связи. Ришелье выдал свою любимую племянницу, Мари-Мадлен дю Пон де Курле, за племянника Альбера де Люиня, господина де Комбале, хотя девушка была помолвлена с другим. Через два года Комбале погиб на войне, а его вдова больше не вышла замуж. Дядюшка сделал ее герцогиней д"Эгильон, но так и не смог избавиться от чувства вины за ее незаладившуюся жизнь. Вдова самого Люиня, которую король собирался удалить от двора, первая сделала предложение своему любовнику герцогу де Шеврезу Она заявила ему прямо: «Я предлагаю вам сделку: вы женитесь на мне и распоряжаетесь моим состоянием, я остаюсь при дворе и распоряжаюсь своей жизнью. Во всем остальном – полная свобода для вас и для меня». Впоследствии Шеврез немало натерпелся из-за непрекращающихся интриг своей супруги, а та, в свою очередь, пыталась добиться раздела имущества, чтобы не остаться совсем без гроша из-за его непомерных расходов. В простой среде вдовы старались поскорее выйти замуж, чтобы не остаться без кормильца и вырастить своих детей.

Рождение первенца происходило в среднем через два года после свадьбы. Затем, с тем же интервалом (два года), появлялись другие дети, пока женщина не достигала сорокалетнего возраста, или пока один из супругов не умирал. Таким образом, за два десятка лет супружеской жизни семья обзаводилась восемью-девятью детьми, однако до зрелого возраста доживали лишь трое-четверо; двое-трое умирали в первый же месяц жизни, столько же – в раннем детстве и отрочестве. Если учесть, что примерно шесть процентов супружеских пар оказывались бездетными, понятно, что рождению детей придавали большое значение.

Бесплодие, причины которого оставались людям неясны, воспринималось как великое горе. Наследование имущества оказывалось под угрозой, соседи ехидствовали, а на семью ложилось пятно позора. Бездетность чаще всего считалась результатом сглаза, наведенной порчи.

Чтобы избавиться от этого проклятия, женщины совершали различные ритуалы: например, терлись пупком о священные камни или о статую святого заступника. Рекомендовалось обернуться поясом Пресвятой Девы, целовать штаны святого Франциска, снимать передник со святого Арно, пить воду из черепа святого Геноле. В области Бурбоннэ и Марш женщины ложились, распростершись, на изображение святого Грелюшона, в Перигоре приносили обет святому Фаустину, в городе Льес – звонили в колокола на колокольне при церкви Богоматери. В Турени взывали к святому Генитуру, в Домбе – к святому Гигнефорту, в Берри – к святому Футину, в Бретани – к святому Мирли или святой Анне. В Провансе почти в каждом городке был свой святой, который мог поспособствовать зачатию. Чаще всего обращались к Пресвятой Деве, святой Анне, святой Марте, святой Россолине, святой Магдалине и святому Гонорию. Нередко родившегося затем ребенка называли именем милостивого святого. Супруга Людовика Святого в свое время вверила себя покровительству святого Тибальда. Людовик XIII и Анна Австрийская, двадцать лет не имевшие детей, ездили, по совету врача Бувара, на воды в Форж (Нормандия): тамошний железосодержащий источник излечивал от анемии. Благодаря королю это местечко превратилось в курорт: Людовик поручил итальянцу Франчини обустроить источник, и тот сделал три ответвления: «Короля», «Королевы» и «Кардинала» (Ришелье приезжал к царственным супругам, пока они там были). Кроме того, в 1633 году Анна совершила паломничество в небольшую деревеньку в области Бри, чтобы посидеть на могиле святого Фиакра (что несколько странно, ведь он излечивал от геморроя), а Людовик принес обет, вверив всю Францию под покровительство Богородицы. Разочаровавшись в силе святого Фиакра, Анна обратилась к святому Норберту. Этот кёльнский каноник был дружен со святым Бернаром; говорили, что до своего обращения к вере он прославился как «сексуальный гигант» и имел много побочных детей. Женщины, желавшие обзавестись детьми, молили его о заступничестве. Святой оправдал свою репутацию: в красивой церкви аббатства Сен-Мишель-де-Фриголе находятся двенадцать картин, приписываемых кисти Миньяра, которые Анна Австрийская, по традиции, принесла в дар святому Норберту за то, что он помог ей родить сына после ее паломничества в этот монастырь.

В Провансе не пренебрегали и языческими ритуалами, сочетая их с церковными. Так, бездетным супругам советовали совершить на Троицу паломничество в Сент-Бом, к пещере Марии-Магдалины. По дороге делали остановку, во время которой складывали небольшую кучку из камней – «замок», символизирующий эрекцию, – а потом муж прикреплял ветку омелы к поясу жены. В Эксан-Провансе супруги отправлялись к священному оливковому дереву в Туэсс и водили вокруг него хоровод, во время которого должны были трижды стукнуться о его ствол своим задом. В Коллобриере женщины карабкались на корень старого каштана на Дороге влюбленных: дерево с давних пор считалось фаллическим символом.

Среди католиков, почитавших Пресвятую Деву, бездетность априори считалась женским изъяном. Мысль о том, что в ней может быть повинен мужчина, даже не возникала. Развод был почти небывалым делом (Церковь могла признать брак недействительным, если он «не был свершен», и продавала подтверждающие это документы зажиточным парам, проведя постыдное и не всегда честное расследование). Единственная надежда бездетной пары заключалась в усыновлении сироты. Иначе оставалось ждать смерти одного из супругов, чтобы вдовец или вдова попытались обрести счастье в новом браке.

Даже забеременев, женщина продолжала исполнять свои обязанности по хозяйству: работала в доме, в огороде, ухаживала за скотиной, жала, ворошила сено, собирала виноград… Порой тяжелый физический труд вызывал выкидыши. Впрочем, это несчастье могло случиться и с аристократкой: так, беременность Анны Австрийской четырежды обрывалась до срока. Во второй раз это случилось, когда королева, возвращаясь ночью вместе с герцогиней де Шеврез и сводной сестрой короля Габриэль де Верней в свои покои в Лувре, вздумала пробежаться через темный, как печь, тронный зал и упала, наткнувшись на трон. Людовик страшно разгневался на всех трех; его нежной любви к Анне пришел конец, и отныне он делил с ней постель только из чувства долга.

В хороших семьях беременная могла опереться на поддержку других женщин: своей матери, сестры, подруг, старых соседок, щедрых на советы о том, чем следует питаться и как себя вести. По народным поверьям считалось, что, если отказать беременной женщине в ее просьбе, на глазу вскочит ячмень. В городском уставе Тулона значилось, что любая беременная женщина может набрать в чужом саду полную пригоршню фруктов или столько же съесть, но если унесет больше пригоршни, должна уплатить пять су.

Молитвы, реликвии и талисманы и тут приходили на помощь. Когда Анна Австрийская наконец забеременела в 1638 году, ей принесли пояс Богородицы из Пюи – его носила каждая французская королева.

В помощь грамотным горожанкам издавали альманахи и книжицы из «синей библиотеки», содержавшие описания народных традиций и верные способы определить пол будущего ребенка. Мальчик был жизненной необходимостью; вся Франция издревле жила по салическому закону: отцовское достояние наследовал сын. Народные приметы сводились к следующему: если беременная женщина найдет булавку, у нее родится сын, если иголку – дочь. Если выпить остатки вина из бутылки, тоже родится дочь. В Провансе будущей матери давали ключицу съеденной курицы, которую надо было бросить наземь. Если раздвоенная косточка упадет «ногами кверху», родится девочка. Нетерпеливые мужья подбрасывали монетку, которую предварительно надо было пропустить между рубашкой и телом беременной жены: «орел» – мальчик, «решка» – девочка. А если вдруг на платье будущей матери помочится собака, тогда точно жди сына.

Момент родов был крайне важным – и опасным; всем, что с этим связано, занимались исключительно женщины. Роженица избавлялась от бремени всегда у себя дома, в главной комнате, в окружении матери, сестер или соседок. Ими руководила повитуха или самая опытная в таких делах женщина деревни. Зачастую повитуху приглашали по рекомендации кюре, который должен был поручиться за ее «моральный облик», а главное – в том, что она сумеет дать малое крещение ребенку, если тот родится хилым.

Церковь запрещала делать кесарево сечение живой женщине и призывала спасать душу новорожденного, а не тело его матери (по бытовавшим тогда представлениям, женщина, умершая родами, попадает в рай). Кроме того, из-за невежества сельских повитух близнецы и их мать были почти всегда заранее обречены.

Женщина рожала сидя, не раздеваясь. Никаких санитарных норм не соблюдалось, даже повитуха не утруждала себя тем, чтобы предварительно вымыть руки и вычистить грязь из-под ногтей. Уровень смертности среди женщин в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет заметно превышал тот же показатель у мужчин. Бывало, что деревенские знахарки, бормоча молитвы и заклинания, заворачивали новорожденного в специально приготовленные пеленки, в которые были накиданы паутина, листья целебных растений, а то и сушеные насекомые или даже экскременты животных, сообщает историк Пьер Губер. Обрезав пуповину, ее прикладывали к голове ребенка, чтобы обеспечить ему долгую жизнь. Но, разумеется, шансов выжить было больше у детей, появившихся на свет в зажиточных семьях. Дети бедняков, родившиеся с врожденными физическими недостатками, были обречены на верную смерть. Кстати, процент новорожденных с различными изъянами был выше, чем в наши дни, что неудивительно, с учетом того, в каких условиях женщинам приходилось рожать.

Страшно подумать, в какой зависимости находилась зарождающаяся жизнь от всякого рода условностей. Когда родился будущий Людовик XIII, повитуха Луиза Буржуа (впоследствии оставившая «Подлинное повествование о рождении французских принцев и принцесс», изданное в 1609 году) не сразу перерезала пуповину, из страха поранить ребенка. Тот пострадал от ее промедления и был крайне слаб. Тогда повитуха попросила одного из камер-лакеев короля принести вина и ложку и сказала Генриху IV, который при сем присутствовал: «Сир, если бы это был другой ребенок, я набрала бы в рот вина и впрыснула ему, чтобы привести в чувство». Король тотчас вставил горлышко бутылки ей в рот и сказал: «Поступайте, как с другими». Испытанное реанимационное средство подействовало.

Личный врач Людовика XIII Жан Эроар, наблюдавший за ним с самого рождения, вел дневник, содержащий много любопытных подробностей. Там есть, в частности, такие записи: «Одиннадцатого ноября 1601 года (Людовик родился 27 сентября. – Е. Г.) ему впервые натерли голову. 17 ноября 1601 года ему натерли лоб и лицо свежим сливочным маслом и миндальным молочком, поскольку там появилась грязь. 4 июля 1602 года его впервые причесали, ему это нравилось, и он поворачивался головой там, где у него чесалось. 3 октября 1606 года ему омыли ноги теплой водой… в первый раз. 2 августа 1608 года впервые искупали».

Надо полагать, крестьянские дети были лишены даже таких процедур.

В XVII веке зачатие до брака было нечастым явлением (в среднем каждая двадцатая беременность), но крайне нежелательным. Во избежание детоубийства королевский эдикт от 1585 года обязал незамужних девиц и вдов, ожидающих ребенка, заявить о своей беременности гражданским или церковным властям (такие заявления заносились в приходские книги). Те же женщины, которые отваживались на искусственное прерывание беременности, рисковали жизнью. Впрочем, как правило, смертные приговоры в исполнение не приводили, согрешившие отделывались поркой, клеймением и ссылкой. Церковь и общественность, особенно женская, доносили на девиц, подозреваемых в детоубийстве.

В аристократической среде рождение детей «на стороне» было обычным явлением. В отличие от других стран во Франции положение бастарда было не унизительным, а вполне достойным, если не почетным. Генрих IV признавал всех своих детей – и от жены, и от любовниц; все они жили вместе в Сен-Жермен-ан-Лэ, и, приезжая туда, король прогуливался во главе своего многочисленного семейства (например, 17 июня 1604 года он гулял по саду в сопровождении двух детей от Марии Медичи, трех – от покойной Габриэль д"Эстре и двух – от здравствующей маркизы де Верней). Но малолетний Людовик очень быстро понял, что он с сестрой не ровня внебрачным королевским детям, восставал против одинакового обращения короля со своими детьми и отказывался признавать детей последующих любовниц отца своими братьями и сестрами. Сам Людовик, будучи крайне благочестив, оставался верен своей жене; его немногочисленные романы были чисто платоническими. В те времена такое поведение короля было достойно осмеяния, но впоследствии Людовик XIV с лихвой наверстал упущенное своим отцом, заполонив двор бастардами.

Бывали случаи, когда и рождение законных детей оказывалось нежелательным: однажды в Бретани два монаха застигли мужей, бивших своих жен ногами в живот, чтобы спровоцировать выкидыш. Власти принимали меры, чтобы решить проблему отказа от нежеланных детей, плода «беззаботности или насилия»: их сдавали в приюты, причем не только бедные родители, но и зажиточные. Святой Винсент де Поль создал больницу-приют для брошенных детей, подобные заведения открылись и в провинции.

Количество мертворожденных детей было велико; каждый четвертый ребенок умирал через несколько недель, а то и дней или даже часов после рождения. В разное время и в разных провинциях до года не доживали от двадцати до сорока процентов новорожденных! Новорожденный сын маркиза Анри де Ришелье, старшего брата кардинала, скончался через месяц после рождения (его мать умерла родами), и прямой род Ришелье пресекся. Причинами смертей были и врожденные пороки, и родовые травмы, и отсутствие гигиены, и недосмотр со стороны родителей; болезни, в частности, энтероколит или гастроэнтерит в летнее время, с июля по сентябрь; тепловой удар, если ребенка чересчур укутывали[35], или переохлаждение зимой, поскольку новорожденного полагалось крестить в течение суток после рождения, а церковь, расположенная порой довольно далеко от дома, не отапливалась; мать могла «заспать» младенца, которого родители клали в кровать рядом с собой. Днем и отец, и мать работали в поле или занимались иным трудом; мать могла уделить внимание ребенку лишь в полдень и вечером. В остальное время он мог заходиться криком от голода или от того, что лежал в мокрых пеленках, – это никого не касалось. Родители относились к таким утратам философски: «Малые дети – малое горе», и в том смысле, что «Бог дал – Бог взял». Какое разительное противоречие между отношением к уже рожденному ребенку и той торжественностью, с какой обставляли его появление на свет!

Крестных ребенку подбирали заранее, чуть ли не до свадьбы. Отказаться от этой чести было нельзя: это принесет несчастье ребенку, но если кто-то сам испросит ее для себя, то новорожденный окажется в смертельной опасности.

В крестьянской среде крестных обычно выбирали из числа близких родственников. Крестным отцом первенца становился дед с отцовской стороны, а крестной матерью – бабка по материнской линии (конечно, если они были еще живы). Для второго ребенка – наоборот: дед по линии матери и бабка по линии отца. Затем обращались к старшим братьям, сестрам и кузенам. Разумеется, из этого правила было множество исключений. Иногда крестной матери предоставлялось право самой выбрать крестного отца. Зато крестным никогда не смог бы стать увечный, иначе его изъян перейдет к его крестнику. Кривые, заики, горбуны, хромые отметались сразу. Зато высокий и статный мужчина был наилучшей кандидатурой в крестные. Крестная мать не должна была быть беременной, иначе жизнь ее крестника будет коротка. Крестная должна была подарить ребенку кружевное платьице для церемонии крещения, а крестный – золотую цепочку с изображением святого. Повитуха тоже получала подарок.

Сына королевского фаворита де Люиня из купели приняли Людовик XIII и Анна Австрийская; младенца нарекли Луи-Шарлем. Умирая, Люинь просил короля об одном: не оставить его сына. И тот исполнил все свои обязанности, дав мальчику лучшее образование и достойное место в жизни, хотя всей душой ненавидел его мать.

Если крестного отца не оказывалось на месте на момент рождения ребенка, ему подбирали заместителя. Иногда ребенка крестили не в тот же день, а через неделю после рождения. Мать не участвовала в церемонии: вплоть до «очищения от кровей» она считалась «нечистой».[36]

Крестины королевских детей были событием политическим. Людовик XIII был торжественно крещен в четыре года, вместе со своими сестрами. Его собственный сын получил при рождении только малое крещение; в крестные к нему позвали папу Урбана VIII, тот подарки прислал, но сам не приехал. Когда дофину исполнилось четыре года, его отец был при смерти, а потому будущего Людовика XIV решили окрестить по всем правилам. Папа по-прежнему тянул со своим согласием, и кардинал Мазарини стал крестным будущего христианнейшего короля не как представитель Его Святейшества, а как частное лицо – неслыханная честь, о которой не мог мечтать даже покойный Ришелье.

Впрочем, кого бы ни крестили, торжественности этой церемонии было не занимать. На церковной колокольне звонили в колокол, оповещая жителей деревни о предстоящем событии. Звон колоколов должен был отпугнуть нечистую силу и возвестить о появлении нового христианина. В Сен-Реми в колокола звонили лишь при рождении мальчика; в Арле его рождение возвещали долгим звоном, тогда как для девочки ограничивались тремя ударами в колокол. В других селениях разницы не делали.

Церемония крещения проводилась по строго обозначенному ритуалу. Если от него отклонялись хоть немного – пропускали слово в молитве, делали неверное движение рукой, – лучше было все начать сначала, чтобы не навлечь несчастье на ребенка. Бывало, что обряд возобновляли тридцать раз подряд. Имя новорожденного надо было вписать в приходскую книгу без всяких помарок. Обычно мальчик получал имя крестного, а девочка – крестной. В сельской местности старший сын часто получал имя отца. В приходских книгах нередки записи: «Жан такой-то, сын Жана, сына Жана…» Кстати, самыми распространенными мужскими именами были Жан, Пьер и Гильом, а женским, разумеется, Мария. (Интересно, что когда дофина Людовика (будущего Людовика XIII) спросили перед крещением, какое имя он хотел бы получить, тот ответил: «Генрих. Так зовут папу, я не хочу называться Людовиком». Впоследствии его собственный старший сын унаследовал его имя.)

На выходе из церкви процессию встречали мальчишки, которым полагалось бросить несколько монеток или хотя бы конфет. Если крестный отказывался это сделать, то мог выслушать много обидных эпитетов и замечаний.

Бедные женщины сами кормили грудью своих детей; богатые родители отдавали их кормилице. В Париже были целые конторы по найму кормилиц; кандидатки приходили в Париж, когда их собственному ребенку исполнялось семь месяцев, и возвращались обратно с детьми; за ними должен был присматривать кюре. Существовало строгое правило: не брать больше одного ребенка, но и он часто умирал в дороге или в деревне, куда его приносили и где не могли создать ему хорошие условия для жизни. У дофина Людовика сменились четыре кормилицы: одна не понравилась королеве-матери, другую отверг врач, потому что она была неряхой. К четвертой кормилице мальчик очень привязался и звал ее мамой Дундун; она рассказывала ему сказки о братце Лисе и научила его читать. Но это было много позже, а поначалу у младенца возникли трудности: он не мог как следует сосать. Вызванный хирург обследовал его ротик и заявил, что всему виной уздечка, которую следует удалить. Эту операцию бедному малышу проделали три раза.

У молодых матерей была еще не слишком развита грудь, и на этот случай существовала уникальная, не дожившая до наших дней профессия «сосуна»: это был мужчина, который должен был отсасывать молоко из женской груди, чтобы появился сосок или лучше шло молоко. После отлучения ребенка от груди (обычно это происходило на шестнадцатый месяц) этот же человек должен был отсасывать излишки молока. По понятным причинам многие женщины не желали прибегать к его услугам, тогда для этой же цели использовали маленькую собачку или обращались к женщине.

В Эльзасе отлучение от груди происходило на третьем-четвертом месяце жизни, и это подвергало младенцев риску пищевого отравления из-за чересчур резкого перехода от материнского молока, поддерживающего иммунитет, к взрослой пище на основе злаков.

Родные с нетерпением ждали, когда ребенок произнесет первое слово. В Провансе полагали, что если этим словом будет «папа», то следующий ребенок будет мужского пола, а если «мама» – то женского. Первый прорезавшийся зуб тоже был целым событием: ребенок получал подарок от крестного или крестной. То же случалось, когда первый молочный зуб выпадал. Ногти ребенку старались не стричь как можно дольше: считалось, что длинные ногти оберегают от болезней или не дадут ребенку стать вором. Когда малыш делал первые шаги, он превращался из младенца в ребенка. Зачастую его детство кончалось, когда с него снимали платьице и слюнявчик и наряжали во взрослую одежду.


Источник: http://www.e-reading.org.ua/chapter.php/1007062/19/Glagoleva_-_Povsednevnaya_zhizn_vo_Francii_v_epohu_Rishele_i_Lyudovika_XIII.html
       Детские консультации. Медицинские советы мамам. / 2009-2013 /